nik_rasov

Categories:

От нашего стола...

Мы сидели за столиком на Приморском бульваре неподалёку от памятника затопленным кораблям, глазели на бухту, корабли, батареи и, шнырявшие по рейду, яхточки. Ждали пока нам подадут шашлык, а пока приканчивали первую бутылку коньяка.

— Однажды, — сказал Серёга, — я пошёл в самоход. И когда возвращался, то был слегка пьян.

— Ты всё время пьян, — сказали мы.

— Да. Когда не за рулём. Или когда не на работе. Или когда не занимаюсь домашними делами с женой и не вожусь с детьми. Я всё время пьян в остальное время. Дней пять в году.

— Да рассказывай ты дальше, пьяница! — сказали мы.

И Серёга продолжил:

— По дороге в часть я вдруг упал, успев выставить руки перед собой. Я удивился, так как был не настолько выпившим, чтобы ещё и валиться на землю. Я поднялся, отряхнул ПэШа на коленках, побрёл дальше и шагов через двадцать опять упал. Пока я добрался до периметра части, я падал несколько раз, а потом плюнул и преодолел оставшиеся метров сто на четвереньках. Для устойчивости.

— И что? — спросили мы. — Чего тут такого интересного?

— А, то, — ответил Серёга, — что я вовсе был и не виноват. Оказалось, что это землетрясение. Его эпицентр находился где-то в Румынии, но так как мы стояли неподалёку от границы, то и до нас докатились подземные толчки и пытались помешать мне вернуться в часть, чтобы нести службу Родине. 

Мы помолчали, отдавая дань уважения советскому солдату, стойко переносящему все тяготы и лишения воинской службы. Даже если на его пути встают необузданные силы природы. Даже если он наподдал и идёт на четвереньках, он всё равно совершает это с достоинством настоящего воина и верен присяге.

Потом мы выпили и заговорил Славка.

— Всё это ерунда! — сказал он. — Вот у нас в роте двоих отправили на «дизель». Они оба уже прослужили по году и выяснилось, что по ночам они выбирались в город и воровали там из ларьков и всяких магазинчиков. Мародёрничали потихоньку.

И вот их поймали и до суда они жили в роте, но было уже ясно чем кончится дело — дисбат маячил совсем рядышком с ними. А у одного на плече была татуировка. Роза.

— Фу! — сказали мы.

А Серёга откинул ворот рубашки и показал нам свою — на левой стороне груди у него был наколот патрон и годы службы через тире.

— Да, — сказал Славка. — на плече у него была выколота роза. Я сам нарисовал её шариковой ручкой, а другой умелец набил контуры иголкой с тушью. И вот этот, с татуировкой, занервничал. Мало ли какие там нравы в этом дисбате? А тут он заявится с этой картинкой и сам напросится на кличку «Розочка» или «Цветик» или как-нибудь ещё... В общем нехорошо может выйти.

Мы покивали и выпили ещё по одной.

— Тогда стали думать что с этим делать. Вывести, конечно, нет никакой возможности, а закрашивать полностью — уж очень большое изображение!

— И чего вы решили?

— Очень просто. Поверх розы ему набили длинный рыцарский меч и объяснили, что теперь его татуировка будет означать «Смерть шлюхам!» Такой символ, достойный мужественного солдата, стоящего на страже Отчизны и ждущего верности от своей подруги, оставленной в глубоком тылу. 

Мы выпили за солдатскую смекалку, а затем подумали и, чтобы закрепить это дело, добавили ещё и тост за верность. Шашлык всё не приносили и мы доедали салаты.

— Ерунда всё это, — сказал Юрка. — Вот у нас один офицер был сволочью и пострадал от этого. И всё из-за одного солдатика, который нарушил правила караульной службы.

— А какое правило он нарушил? — спросили мы.

Юрка чиркнул зажигалкой, закурил и, прищурив глаз, спросил:

— А вы помните, что запрещается часовому?

Правила караульной службы нам всем вбивали в головы так успешно, что и через четверть века мы их тут же вспомнили и дружно процитировали:

— Спать, сидеть, прислоняться к чему-либо, писать, читать, петь, разговаривать, есть, пить, курить, отправлять естественные надобности...

— Стоп, стоп, стоп! — сказал Юрка. — Достаточно. Вот на естественных надобностях и остановимся. Дело было так.

Служил в нашей части один капитан. И был он какой-то неспокойный. Всё время выискивал всякие нарушения, стучал, докладывал и портил жизнь не только солдатам, но и другим офицерам. Такой тип.

И как-то раз стоял он помдежем по части и тёмной-тёмной ночью вышел пошариться по территории — посмотреть может кто из самохода лезет через забор, или в казарме молодых «качают», или деды жаренную картошку в каптёрке едят... Мало ли чего? Только занесла его нелёгкая на пост. Захотелось ему, видать, часового уличить.

Пост был обычный, трёхсменный круглосуточный. Под охраной и обороной состояла база НЗ — обнесённый «колючкой» и КСП квадрат, где стояли законсервированные машины, и были ещё несколько складов со всяким имуществом, опечатанные печатью уж не помню с каким там номером. А с краю поста стояли два прицепа. Они стояли там с давних времён, ещё, наверное, с тех пор, как в 45-м наша часть вернулась из-под Праги и обосновалась здесь, на Русской Равнине. 

Днём часовой стоял на вышке, а по ночам обходил пост по маршруту. Если, конечно, не дремал где-нибудь в уголочке.

Вся территория поста хорошо освещалась и только между прицепами лежала густая тень, в которой ничегошеньки не было видно. Вот в эту щель капитан и юркнул. Сидит, подслушивает, подглядывает и тут в тишине слышится шарканье кирзовых сапог, подбитых шариками от подшипника.

Часовому захотелось по малой нужде и он решил нарушить Устав и «отправить естественную надобность». А на свету делать этого не захотел, и потому тоже шагнул между прицепами. Только это был очень нервный часовой, а может он чего напридумывал себе в тишине и одиночестве и поэтому в этой межприцепной темноте ему сделалось немного страшно.

И что он делает, прежде чем войти в темноту и расстегнуть пуговки на штанах? Поворачивает на плече автомат стволом вперёд и...

Капитану плохо, но видно, силуэт часового, а его часовому нет. И капитан замечает, что ствол автомата смотрит прямо на него и тут же слышит лёгкий щелчок, сброшенного вниз, предохранителя, а затем знакомый лязг затвора, когда патрон досылается в патронник. И он внезапно очень чётко осознаёт, что стоит ему повернуться, или что-нибудь сказать, или вообще как-нибудь обозначить своё присутствие, как в ту же секунду часовой прострелит ему башку. А если предохранитель стоит на автоматическом огне, то и вовсе выпустит в него с перепугу половину магазина.

Поэтому капитан сидит тихо-тихо, пока часовой совершает свои неуставные действия. И чувствует капитан, как по нему течёт понятно что. Часовой мочится, капитан сидит и терпит, а в случайном лучике фонаря угрожающе отблёскивает, примкнутый к стволу, штык-нож.

И капитан не может возмутиться и сказать: «Прекратите сейчас же, товарищ военнослужащий!», потому что больше он уже никогда ничего не скажет. Шмальнёт, ой шмальнёт от неожиданности часовой! И полетит пулька 5,45, и скажут о капитане, мол, погиб на посту, да ещё и полностью деморализованный.

Потом часовой ушёл нести службу дальше и возвращать патрон на место. И капитан тоже ушёл. И по дороге он твёрдо решил не докладывать о неуставном поведении часового и вообще не упоминать об этом происшествии ни в рапорте, ни устно.

К тому же ему надо было умыться и обсушиться.

И никто бы ничего так и не узнал, если б сам капитан на следующий день не отправился заливать свою уязвлённую гордыню водкой, и не принял бы выше меры и сдуру бы не наболтал лишнего. Барменша Людочка рассказывала потом, что как бы не в себе был человек: всё пил и причитал: «Он помочился мне на лицо, он помочился мне на лицо!»

История стала общеизвестна и капитан забюллетенил, а потом и вовсе перевёлся из нашей части в другую. Не такую легендарную. Как он там служил дальше и вёл ли свои любимые внезапные проверки — уж я не знаю.

Мы дослушали историю и выпили за русского солдата, который может победить врага даже не видя его и нарушая Устав.

— Всё это ерунда... — проговорил я, но закончить не успел.

Лапочка-официантка с синими глазками принесла нам наконец шашлык и мы стали есть, не забывая при этом наполнять рюмочки. 

А свою историю я так в тот раз и не рассказал. И если у вас нет времени ехать в Севастополь, брать столик на Приморском бульваре и поить меня коньяком, чтобы её послушать, то вы можете просто прочитать её здесь.

Она не страшная.   

      


promo nik_rasov january 19, 2020 14:17 42
Buy for 10 tokens
Когда мне было три года, я схватил партбилет деда, засунул его в рот и принялся жевать. — Что там у тебя? — крикнула мама. — Перестань тащить в рот всякую гадость! Дед забрал свой партбилет, обтёр его о штаны и спрятал за дверцу буфета. — Дочка, — сказал он маме. — Мне приятно, что ты умеешь…

Error

default userpic
When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.